SLON-PARTY.RU :: Начало

Разделы сайта

Главная страница
Идеология

Программные документы
Темы сайта

Форум
Хроники СЛОНа

Анонсы, объявления
Последние новости
Пресс-релизы
Архив новостей
Стенограммы выступлений

Читальный зал

Статьи и интервью СЛОНов
СМИ про СЛОНа
Открытая партийная газета
Книжная полка

Сайты по науке и образованию
Руководящие органы
Лица СЛОНа

Персональные страницы
Адреса представителей
в регионах

Региональные организации
Выборы и участие во власти
Документы
Фотоальбом
Слоны в искусстве

Счетчики

Основной раздел

Светлана ИЛЬИНСКАЯ

Одна из причин политического отчуждения – предоставление национальным государством социальных гарантий

 

 

В своем описании проблемы я буду обращаться к образу парии (изгоя), затронутому в философской концепции Ханны Арендт в связи с эмансипацией евреев в европейских странах в начале ХХ века, который представляется мне ёмкой и насыщенной интеллектуальной конструкцией для объяснения политического отчуждения между группами в современном мире. С моей точки зрения, пария – это не просто индивид, принадлежащий к группе «чужих», это некто возмутительно нахальный в своей «инакости», это тот, кто в национальном государстве «смеет отличаться». Но доминирующую группу разрывают противоречия: парии нужны обществу, поэтому оно строго стоит на страже их «инакости». Афоризм Жана Поля Сартра о том, что если бы евреев не существовало, их следовало бы выдумать, очень тонко подмечает суть отношений между доминирующим большинством и культурными меньшинствами. Ведь так удобно списать на кого-то ответственность за социальные и экономические проблемы в государстве, удобно, когда под рукой есть те, кого можно превратить в политического козла отпущения.

Диффузные процессы трудовой миграции изменили привычный мир, взорвали устоявшиеся в сознании представления об облике национального государства. Сегодня даже Франция внешностью своих граждан больше напоминает иммигрантское сообщество. Приезжающие гонимы, в основном, не политическими факторами, а экономической нуждой. Просто в глобальном мире человек живёт там, где находит работу. Используя труд иммигрантов на благо национальных экономик, принимающие сообщества отказывают им в политической коммуникации, вынужденно замыкая, таким образом, мигрантов в рамках хозяйственной сферы и увеличивая сходство с рабами в древнегреческом полисе. В руках национальных правительств есть много эффективных инструментов послушания, и страх за своё материальное благополучие лишает мигрантов решимости вмешаться в политический диалог.

Для читателя может показаться странным то, что я провожу аналогию между трудовыми мигрантами и полисными рабами. Основанием для этого является не только исключение тех и других из политического диалога, но и детерминация экономическими факторами. И в рамках философской концепции такой неоаристотелеанки, как Ханна Арендт, подобное допущение представляется отнюдь не натянутым.

Нежелание граждан цивилизованных стран заниматься непрестижными видами труда и разница в уровнях жизни различных обществ, пожалуй, главные причины добровольного рабства в современном мире, в котором только люди, имеющие гражданство страны проживания, могут добровольно оставаться за гранью священной сферы политического. Трудовые мигранты в принципе исключены из общего диалога. Ради физического выживания гастарбайтеры замыкаются в хозяйственной сфере, позволяя гражданам принимающего сообщества, имплицитно предполагающим в них неспособность задумываться об общем благе, иметь досуг для созерцательной жизни.

Итак, формальное отсутствие гражданства автоматически приводит к наличию исключённых. Поэтому, на мой взгляд, современные дебаты о терпимости имеют два качественно разных уровня: в системе и за её пределами. То есть, говоря о системных членах государства, можно, разумеется, вслед за Айрис Янг протестовать против отвращения к гражданам с нетрадиционной сексуальной ориентацией или другим цветом кожи, к инвалидам или толстым, против отказа им в признании.

Однако Юрген Хабермас, говоря о борьбе за включение в политический диалог в демократических государствах, уже не может обойти вопрос об иммиграции и гражданстве, благодаря чему выходит на другой, внесистемный уровень, на котором речь идёт не о гражданах, которые обладают некими правами, пользуются ими или нет, а о тех, кого общество оставляет бесправными.

Когда гастарбайтеры начинают бороться за свои политические права, это, с моей точки зрения, не является просто борьбой за частные интересы. Для того чтобы вырваться в сферу политического, недостаточно коммуникативных человеческих характеристик и, прежде всего, речевой способности, для этого шага нужно мужество, которое позволяет выйти за привычные рамки экономического интереса в коммуникативное политическое пространство и покончить с цивилизованным рабством. Однако эмансипация иммигрантов, тем не менее, имеет много общего с эмансипацией евреев в европейских государствах в начале XX века, и, покончив с рабским состоянием, иммигрантам бывает не так легко перестать быть парией в глазах принимающего сообщества.

Многие европейские государства пропитаны ксенофобией, но Германия особенно выделяется на этом фоне из-за расового подхода к гражданству. То, что немцем раньше можно было только родиться (где угодно, например, в России), отнюдь не способствовало культурной целостности немецкой нации. Мнимая целостность обреталась в противопоставлении себя «не немцам», исходя из этно-политического самопонимания нации. Германия до сих пор не желает признавать себя иммигрантским сообществом, с чем резко контрастирует 26-процентная популяция гастарбайтеров во Франкфукте-на-Майне. Многие из живущих там «иммигрантов» родились в Германии и вполне интегрированы в немецкую культуру, поэтому отказ им в гражданстве нельзя объяснить тем, что для демократии и самоуправления требуется высокая степень однородности общества.

Болезненное отношение к чужакам, скорее, связано с восприятием власти как собственности и нежеланием делиться ею. Поэтому иммигранты остаются исключёнными, париями. Что интересно, немецкое общество, используя труд мигрантов, отказывает им только в политическом признании, но не в возможности претендовать на социальные льготы.

Если оставить в стороне Германию, с её особыми социокультурными традициями  и особенностями исторического развития (разделение на два государства после Второй мировой войны и объединение в одно в 1989 году), то нельзя не признать, что в большинстве европейских стран мало что изменилось в подходе к париям со времён ассимиляции евреев. Этот подход лишь претерпел некоторую модификацию.

Более ста лет назад европейские общества начинали признавать политическое, экономическое и правовое равенство евреев, отказывая им в социальном равенстве, в наше время париям отказывают в политическом равенстве как раз ради того, чтобы не признавать равенство социальное.

В таком контексте вполне понятно стремление выделять исключительных. Ведь, если пария не ведёт себя как обычный представитель своего народа, полностью ассимилирован, а то и вовсе экстраординарен, его облагодетельствование позволяет не одаривать социальной манной других парий.

Великая Французская революция, провозгласив «права человека», смогла гарантировать только «права гражданина», и эта коллизия до сих пор является камнем преткновения во всех системах натурализации. Известно, что гарантировать права гражданина должно национальное государство. А от кого добиваться гарантий прав человека? С тех пор, как государство стало обеспечивать, помимо политических, ещё и социальные права, оно стало способно реально предоставить их лишь ограниченному числу людей.

Я полагаю, что если бы за получением гражданства в экономически развитых странах не стояло право воспользоваться благами системы социального обеспечения, острота данного политического вопроса была бы намного меньше.

Начиная артикулировать свою волю, иммигранты преодолевают черту, отделяющую их от мира граждан, вырываются из хозяйственной сферы в публичную, обнаруживают свойство быть причиной себя, способность волеполагать свою судьбу. Как только иммигрант перестаёт плыть по воле волн и начинает бороться с системой, превращающей его в гастарбайтера – аналога полисного раба в современном мире, он перестаёт быть просто хозяйственным орудием.

Процесс подобной эмансипации уже начался, и в ряде европейских городов «отверженные», в число которых я бы включила, помимо иммигрантов, всех прочих, кому традиционная мораль отказывает в признании, смогли доказать своё право на участие во власти. В Швеции на местных выборах активное избирательное право уже приобрело всё население, проживающее на территории конкретной административной единицы свыше месяца и преодолевшее возрастной ценз, независимо от статуса (гражданин, натурализованный иммигрант, въехавший по временной визе).

Однако в эмансипации исключённых наблюдается та же «половинчатость», что и в своё время в эмансипации евреев в европейских национальных государствах. Там, где у бывшего иммигранта появилась возможность проникновения во власть, ему для получения пассивного избирательного права необходимо всё-таки сначала получить заветное гражданство, то есть оказаться «лучшим из иммигрантов». Приоритет при получении гражданства остаётся за «лучшими», поскольку с точки зрения национального правительства вполне оправдан приток «умов», и наиболее одарённым из них натурализация даётся несравнимо легче, чем «рукам», чья участь – оставаться безмолвной рабочей силой.

И хотя представителю другого типа исключённых - гею тоже нужно оказаться лучшим из геев, то есть, например, жить семейной парой с одним партнёром в течение двадцати лет (мэр Парижа), его положение как гражданина страны в данном случае много легче.

Иммигрант же в стремлении реализовать свои «человеческие» права спотыкается о два подводных камня:

добиться их реализации возможно только в рамках институтов какого-либо государства;

попав в систему, то есть, получив гражданские права, он становится заложником дискурса признания.

Получение гражданства вчерашними иммигрантами не может не вести к политическому отчуждению, поскольку влечёт за собой рассуждения такого типа, как: «Да, мы действительно равны в правах – я, чьи деды и прадеды работали на благо моего государства, и этот новоиспечённый гражданин, мы равны в правах, но кто из нас имеет больше прав на предоставление этого ограниченного количества прав? Если никто, то из-за него мне когда-нибудь чего-нибудь может не хватить!»

Вот когда «они» оказываются виноваты во всём, вплоть до безработицы или экологических катаклизмов. И вновь актуализируется тезис Ханны Арендт о том, что париями становятся как раз там, где перестают быть политическими и гражданскими изгоями.

Парадоксально, но из этой коллизии нельзя найти выход даже с помощью политического равенства. Предоставление париям политических прав и лишение их социально-экономических гарантий для преодоления отчуждения в принимающем сообществе не сможет изменить ситуацию, поскольку адекватное участие во власти неминуемо повлечёт за собой изменение государственных законов, в том числе и тех, которые будут обеспечивать подобное разграничение.

 

Литература

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996.

Habermas J. The Inclusion of the Other. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 1998.

Young I. M. Justice and the Politics of Difference. Princeton (N.J.): Princeton University Press, 1990.

 

 

Высказаться

Все права принадлежат авторам материалов, если не указан другой правообладатель. Разработчик и веб-дизайнер - Шварц Елена. Состав редакции сайта